Казахстан Новости

Такие личности – противоядие от токсичного мира

Ермек Турсунов рассказывает о своей встрече с Александром Ширвиндтом

На снимке: Ермек Турсунов и Александр Ширвиндт.

Читайте предыдущую статью Ермека ТУРСУНОВА «Три рассказа о Боге».

Читайте также

Элита – это пассионарии культуры, а не гопники в кресле министра

Приехал ШИРВИНДТ. Импозантный, вальяжный, ироничный, бородатый. Мы поужинали в небольшой хорошей компании. Смогли поговорить. Выяснилось, что у нас много общих знакомых в Москве. Друзей. Впрочем, не только в Москве. В основном, это киношная среда. Театральная. Артистическая. Литературная.

Конечно, всех их он знал намного ближе и лучше меня. Я ведь у многих из них только учился, а он с ними целую жизнь прожил: РЯЗАНОВ, ФРИД, МИТТА, ГОВОРУХИН, ДУРОВ, БЕЛЯВСКИЙ, АРОСЕВА, ПАПАНОВ, МОТЫЛЬ, ГЕРДТ, ПЕЛЬТЦЕР, ЕВТУШЕНКО, ГОРИН, АРКАНОВ, ГУСМАН…

Это только те, кого мы смогли вспомнить. А сколько тех, про кого забыли или просто не успели поговорить…

Ему нынче восемьдесят два. 19 июля исполнится восемьдесят три. И нормально всё. Курит трубку. Виски пьет. На самолетах летает. Семнадцать лет худруком в театре Сатиры.

Кстати, самому театру в этом году – девяносто три.

– Конечно, – говорит, – когда твои дети пенсионного возраста, есть повод для раздумий.

Это его юмор. Характерная ширвиндтовская интонация. И смешно, и в то же время грустно.

О чем мы говорили? Да всё о том же.

– Кто остался?- задал я вопрос.

– На пальцах одной руки, – отвечает. – Марик ЗАХАРОВ, Мишка ДЕРЖАВИН, Валька ГАФТ, Галя ВОЛЧЕК и Бася (Олег БАСИЛАШВИЛИ). Всё. Остальные ушли.

Читайте также

Катарина и Петруччо

– Каково оно?

– Ты знаешь, – вздыхает, – не страшно помирать. Страшно жить вот в этом всём.

– В чём?

– В окружении. Обложили, суки, со всех сторон.

– То есть?

– Двадцать четыре часа в сутки – телевизор. Артобстрел из всех видов оружия. Газеты эти невыносимые. Пресса то есть. От слова «пресс», надо полагать. Этот интернет. Все эти, б…ь, гаджеты. От слова «гад», надо полагать. И никуда ведь от них не денешься. Никуда не спрячешься. Защищаться нечем. Литературы не осталось. Книг нет. Пьес нормальных никто больше не пишет. Приносят всякую муть. В кино сплошная бесконечная невыносимая перестрелка. Когда ж они, наконец, все поубивают друг друга?

– А почему так? – спрашиваю.

– Если б ты знал, кто сейчас у нас в «Щукинке» преподает. Кто профессорствует во ВГИКе. Я бы этих профессоров за водкой побоялся посылать. А они вон – преподают.

– Поэтому вы так давно не снимаетесь нигде?

– Да ты что! – улыбается. – Как я могу участвовать в этом вертепе? Это ж себя не уважать. Я ж, слава богу, не голодаю. Это от безысходности люди туда идут. В сериалы эти и в стрелялки. Или от невежества дремучего. Они ж ничего другого не видели. Они ж думают, что это и есть – то самое. Настоящее. Нормального ж «кина» больше не осталось. Кто его делает? Один-двое, но их не видно.

Читайте также

Случай в тайге (письмо другу в тюрьму)

Вот, например, они снимают про ГУРЧЕНКО. Про ОРЛОВУ. Про СМОКТУНОВСКОГО. Про ВЫСОЦКОГО. А как они снимают?! Кто с кем спал, кто с кем пил, кто чем кололся, кто с кем разводился… А я им говорю: «Нельзя этого делать. Не играйтесь в Гурченко или в Смоктуновского. Вы лучше станьте ими. Если у вас получится». Так ведь не получится. А кто с кем замужем был и с кем спал, так это я получше «ихнего» знаю. И помалкиваю. Кому это интересно? Это – личное. Туда никому не нужно соваться.

Я уж и не помню, когда в последний  раз в кино ходил. Зачем расстраиваться лишний раз? Я лучше с удочкой посижу.

– Может, это возрастное?

– Ты понимаешь, какая штука: я поначалу тоже так считал. Старческое, мол. Ворчу. Так ведь нет. Ты посмотри – что творится вокруг. Кругом КИРКОРОВ. Мозгов не надо.

– А я думал, что это только у нас так.

– Нет. К несчастью, так сейчас везде. Капустник незаметно переместился на сцену и вытеснил сам спектакль. Мы-то делали это шутейно, а эти всерьез. Ты понимаешь разницу?

– Может, зритель поменялся?

– Зритель попадается разный. В одно время на Малую Бронную вызывали конную милицию, чтобы сдерживать толпу. Билеты невозможно было достать. Потом – на площадь Маяковского (где находится Театр сатиры. – Ред.). Нынче она, эта милиция, нужна, наверное, чтобы толпу разгонять. Ну ладно, это я так – шучу.

Вот, помню, ставили мы «Ревизор» с Папановым в роли Городничего. А он ненавидел премьеры. Нервничал. Колотило его до кондрашки. Обычно артисты друзей своих зовут, родственников. А Толя – нет. Никого.

Читайте также

Ермек Турсунов: По следам Мустафы Шокая

И вот ходит он в день премьеры злой, перекосило его на один бок, зажим жесточайший. И начинается спектакль, появляется Папанов на сцене и объявляет: «Господа! К нам едет Хлестаков!». И хоть бы одна сволочь в зале отреагировала. Нет. Не заметили.

– А чего делать тогда?

– Хм, чего делать. Делай, что должен делать и что умеешь, и хватит с тебя. Снимаешь свои фильмы – снимай. Пишешь книжки – пиши. Культуру вообще надо насаждать. Желательно, конечно, без кровопролития.

– Это как?

– Вот – НИКУЛИН. Человек патологической доброты. И это после войны, после фронта, после ранений, после нищеты и всего такого прочего…

Снесли цирк на Цветном бульваре, а он пошел и пробил. Построили заново.

Конечно, он был вхож в любую дверь. Но там, за дверями-то этими, тоже надо как-то уметь убеждать.

А потому что не для себя, а для людей. А сейчас время такое – все для себя. Мир занят селфи.

У меня есть знакомые олигархи. Симпатичные совершенно люди. Книги читали. В правильных семьях росли. На спектакли к нам ходят.

И заказали они как-то яхты. Строят им где-то там, на больших корабельных заводах. И выясняется, у одного из них яхта 130 метров. Так второй, как узнал, тут же распорядился добавить метров пять к своей, и всю яхту пришлось заново перестраивать. Ты представляешь? Серьезные взрослые мужики.

– Ну, это пацаны не наигрались. Всё еще меряются пиписьками. Обычное дело. Вы лучше расскажите, как появилась «Ирония судьбы – 2».

– Ой! Да это Элька (Эльдар Рязанов) виноват! Они его уболтали. Он дал согласие. И вышло это…

Читайте также

О школе

Я ему потом позвонил, говорю: «Эльдар, ну как тебе не стыдно?» Да что об этом говорить…

Понимаешь, есть актеры, которых не заменишь. И есть фильмы, которые не переснять. С актером уходит из репертуара спектакль. Он уносит его с собой.

Так и с фильмами. И всё. К этим вещам надо относиться, как к светлой памяти.

В восемьдесят седьмом ушли Толя Папанов с Андрюшей Мироновым, и мы убрали из репертуара тринадцать спектаклей. Тринадцать!

– Ну, а чему тогда сердце радуется?

– Утром проснулся – и рад. Копошишься, чего-то делаешь. Тоже – рад.

И еще мне недавно правнучка говорит: «Шура (она меня Шурой называет), Шура, ты почему такой страшный?» Ты представляешь, свинья какая! Это единственная в моей жизни баба, которая считает меня уродом.

– Это она любя.

– Да я понимаю, но всё равно. Я ведь всю жизнь «графьёв» играл донжуанистых, маркизов и офицеров.

– Театр ведь обычно – террариум единомышленников. У вас как?

– Мы жили весело. И я не желал ничего слишком сильно. Поэтому и врагов не нажил. Хоть и неприлично давно живу.

Читайте также

Кого боятся отцы и деды

А впрочем, ты знаешь, актеры – они ведь какие? Они – мнительные. И – тонкие. И – беззащитные.

Та же Люся Гурченко, например. Она ведь не от болезни умерла. Она умерла оттого, что однажды проснулась и почувствовала себя старой.

Так мы проболтали с ним часа два. А может, и больше. Не засекали. С ним вообще можно сидеть – и время течет незаметно. Вернее, оно отматывается назад, в ту эпоху, в которой жили талантливые, честные, одержимые люди. Они творили, что-то создавали, они что-то придумывали, чтобы…

Чтобы радовать нас.

И вот они уходят. Их всё меньше и меньше. Их великие тени растворяются в дальних закоулках нашей памяти. Вон и в Москве их осталось, как Ширвиндт сам говорит, «на пальцах одной руки». Чего уж о нас говорить? У нас и пальцев-то не осталось. Хотя нет, остался один – средний. И такая иногда злость берет. Такое отчаяние чувствуешь и сиротство.

И думаешь тогда – надо!

Надо успеть посидеть с ними. Поговорить. Отогнать на время от микрофонов всех этих киркоровых местного розлива и послушать их напоследок. Запомнить их неспешные разговоры, запомнить их хрипловатые голоса. Они ж не орут нам в уши, как эти. Не ржут и не зубоскалят. Они обращаются к нашим озябшим душам и нашим остывающим сердцам. А так мало кто умеет. И мало кому дано. Иначе оскотинимся все. Озвереем. Уже совсем близка та черта, за которой не видно уже человека.

Я считаю, такие личности, как Ширвиндт, помогают нам на несколько часов почувствовать себя людьми. Они – как противоядие от окружающего нас токсичного мира. Они создают среду, в которой легче дышится и проще живется. Как жаль, что их остается так мало. И как хорошо, что они были и есть в наших судьбах.

Добавить комментарий